Бахыт (theodor22) wrote,
Бахыт
theodor22

Очередной выпад оголтелой западной пропаганды против русского народа

ДЖОРДЖ ТЕРБЕРВИЛЛЬ

(1540?-1610?)

ЭПИСТОЛЫ СТИХОТВОРНЫЕ ИЗ МОСКОВИИ
мистера Джорджа Тербервиля,
секретаря мистера Томаса Рэндольфа:
посла ее Величества к Императору в 1568 году, с описанием сказанной страны, ее людей и обычаев

I
МОЕМУ ОСОБЛИВОМУ ДРУГУ
МИСТЕРУ ЭДВАРДУ ДАРЛИ

Мой друг! едва начну перечислять, скорбя, 
Далеких лондонских друзей и, прежде всех, тебя,
Так станет невтерпеж, так сделается жаль,
Что брег я променял на бриг и радость на печаль. 
Беспечный человек, я бросил край родной,
Чтоб землю руссов увидать, узнать народ иной. 
Народ сей груб весьма, живет как бы впотьмах, 
Лишь Бахусу привержен он, усерден лишь в грехах. 
Пиянство тут закон, а кружка – старшина,
И самой трезвой голове раз в день она нужна. 
Когда зовет на пир гостелюбивый русс,
Он щедро уставляет стол питьем на всякий вкус, 
Напитков главных два, один зовется Квас,
Мужик без Кваса не живет, так слышал я не раз. 
Приятно терпок он, хотя и не хмелен.
Второй напиток – сладкий Мед, из меда сотворен. 
Когда идет сосед соседа навестить,
Он на закуску не глядит, лишь было бы что пить. 
Напившись допьяна, ведет себя, как скот,
Забыв, что дома у печи его супруга ждет, 
Распущенный дикарь, он мерзости творит
И тащит отрока в постель, отринув срам и стыд. 
Жена, чтоб отомстить, зовет к себе дружка,
И превращается в содом дом честный мужика.
Не диво, что живут в невежестве таком,
Божков из древа состругав теслом и топором.
На Идолов кадят, а Бог у них забыт,
Святой Никола на стене им больше говорит. 
Считается у них за грех и за порок,
Коль нету в доме образов – покрашенных досок. 
Помимо тех досок, на стогнах тут и там
Стоят дощатые кресты, и бьют челом крестам,
И крестятся на них, и бьют челом опять:
Такого пустосвятства, друг, нигде не отыскать. 
Тут ездят все верхом – и господин, и раб,
И даже, что для нас чудно, немало дев и баб.
В одеже яркий цвет предпочитают тут,
Кто побогаче – в сапожки на каблуках обут.
Все женщины – в серьгах, и в том тщеславье их, 
Чтобы украса их была украснее других.
Осанкою важны, на лицах – строгой чин,
Но склонны к плотскому греху, к распутству без причин. 
Средь них, кажись, никто и не почтет за грех
Чужое ложе осквернить для собственных утех.
Зато презренный тот невежа и грубьян,
Кто денег не дает жене купить себе румян – 
Румян, белил, помад и дорогих мастей
Для щек немытых, для бровей, для губ и всех частей. 
И честная жена (коль можно честных жен
Меж них сыскать) не отстает, хоть людям и смешон 
Известки на щеках чуть не в два пальца слой: 
Блудница грязь, не поскупясь, замазала сурьмой.
Но те, что половчей, весьма изощрены,
Хоть слой белил на коже их не меньшей толщины,
Так намалеван он хитро, не напоказ,
Что может обмануть легко и самый острый глаз.
Дивился я не раз, какая блажь, Бог весть,
Их нудит лиц залеплять, живьем в духовку лезть,
Когда и без того, хоть в будничные дни,
Как в Пасху или под венец, разряжены они.
Сдается, русский муж имеет свой барыш
С их гордости: в таком плену с чужим не пошалишь!
Здесь, Даней дорогой, кончаю я писать,
Мужчин и женщин сей земли хотел я описать.
О прочих же вещах (какие видел сам)
Позднее расскажу тебе или другим друзьям,
Дам честный я отчет про весь Российский край;
Засим расстанемся, мой друг; будь счастлив – и прощай!

II
СПЕНСЕРУ

Есть ложные друзья, у них простой закон:
Как с глаз долой любезный друг, так и из сердца вон. 
Но я тебя любил неложно, всей душой,
Досадой горькой было мне прощание с тобой.
Не упрекай, мой друг, что я тебя забыл,
Письмо докажет лучше слов, что я таков, как был.
Я вспоминаю день, когда я уезжал,
В последний миг, шагнув ко мне, ты крепко руку сжал 
И попросил одно: пиши, не забывай,
Пришли мне весть, каким нашел ты тот далекий край. 
Сей край зело велик, лесов дремучих тьма,
Но сеять мало годных мест, земля скудна весьма.
Все глина да песок да неудобья тут,
Хотя и сеют тут зерно, да слишком рано жнут.
И сушат хлеб в снопах, спеша, чтобы скорей,
До наступленья первых стуж, убрать его с полей. 
Зимой тут холод лют, морозы таковы,
Что всюду лед, и не сыскать в лугах клочка травы. 
Тогда коров, овец и весь домашний скот
Мужик к себе заводит в дом и пуще глаз блюдет,
И кормит, и хранит под крышей до весны,
Когда ни клеть, ни теплый кров им больше не нужны. 
Семь месяцев зимы, и холод столь велик,
Что только в мае на поля идет пахать мужик.
Кто умер той порой, богат иль беден он,
В гробу из шкур до теплых дней лежит непогребен. 
Причину же сего нетрудно объяснить:
Земля зимою как скала, ее не продолбить.
Хотя по всей стране так много леса тут,
Что будь ты нищим, а досок на гроб тебе найдут. 
Быть может, что тебе, дружище, невдомек,
Как может тело, не гния, лежать немалый срок. 
Поверь, что так и есть, разгадка же проста: 
Тела усопших мертвецов скрепляет мерзлота,
И вплоть до вешних дней, закоченев как пни, 
Без удрученья для живых, покоятся они.
Скажу уж заодно о том, каков их скот,
С английскою скотиной он в сравненье не идет. 
Коровы и быки – сплошная мелкота,
Вкус у говяды водянист, бифштексу не чета. 
Овечки так худы, что жалость – видеть их. 
Зато вокруг обилье птиц, болотных и лесных. 
Дичь есть, но вот беда, во всей их стороне
Не сыщется ни одного, кто знал бы толк в стряпне.
О вертеле никто здесь даже не слыхал,
Любую дичь суют в горшок – да в печь, и кончен бал. 
Ни кружек нет у них, ни оловянных блюд.
Березовые чашки сплошь, из них едят и пьют. 
Всегда у мужика на поясе висит
Березовая ложка, нож, – и это им не стыд, 
Ведь даже знатный русс в одежде дорогой,
И тот – без ложки и ножа из дома ни ногой. 
Дома их, доложу, не очень велики,
Но для того, что тут зимой сугробы высоки,
И от больших снегов кругом белым-бело,
Жилища ставят на холмах, чтоб их не занесло.
Тут камень не в ходу, взамен его мужик
Из бревен складывает дом, скрепляя их впритык.
А между бревен он упихивает мох,
Чтобы не дуло из щелей, – обычай сей неплох. 
Вершат досками сруб, а сверх того – корой,
Чтоб защититься от дождя и слякоти сырой.
На случай сильных стуж в любой светелке печь,
Дрова дешевые у них, так можно много жечь. 
Английского стекла тут не заведено,
Но камень есть такой Слюда, чтобы вставлять в окно. 
Нетрудно получить его тончайший слой,
Он расщепляется легко, сшивается иглой
И, раму обрадя, дает изрядный свет:
Сей камень дешев и хорош, в нем недостатка нет. 
Главнейший угол тот, где бог у них висит, 
Хозяин дома никогда в том месте не сидит.
Когда же входит гость почетный в этот дом,
Он должен кланяться сперва и богу бить челом.
Его сажают там и могут на ночлег
Под самым богом поместить, коль важный человек.
Чтоб спать, медвежий мех ему хозяин даст,
А что под голову подкласть, уж кто во что горазд – 
Хоть сумку, хоть седло. Таков обычай тут,
Не стелют руссы простыней, подушек не кладут.
Я много размышлял, мой друг, на сей предмет,
Ведь в мягком пухе и в пере у них нехватки нет. 
Настолько, видно, жизнь сурова в их стране,
Что опасаются они изнежиться во сне.
Вот (часто думал я) тебе б тут побывать, 
Когда бы столько ты дерзнул, чтоб на медведе спать, 
Как спали мы вдвоем со Стаффордом. И все ж
Мы выспались (хвала Творцу!), и был ночлег хорош.
На этом завершу короткий свой отчет,
Что говорить, сей край студен, и дик его народ.
О прочем не пишу, остерегусь, увы! – 
Чтоб ненароком не сломать пера и головы.
О том, что умолчал, ты догадайся сам,
И так уж много я рискнул доверить сим стихам.
Когда б не важность дел, я б размахнул пером
И без оглядки написал про все, что зрю кругом.
А впрочем, по когтям узнают львиный нрав:
Суди же, милый, о большом, о малом прочитав.

III
ПАРКЕРУ

Бумага и перо даны нам, милый друг,
Чтоб не ленились мы писать, как выпадет досуг. 
Призыву долга вняв, любовь твою ценя,
Пишу тебе письмо, чтоб ты не упрекал меня.
И раз уж я судьбой на эту кинут мель
И занесен в далекий край, где не бывал досель, 
То дам тебе отчет в рифмованных речах
О местных нравах и других диковинных вещах. 
Руссин сложеньем толст, у большинства живот 
Подобьем грузного мешка свисает на перед. 
Лицом они круглы, а цвет лица багров – 
Должно быть, это от печей и духоты домов.
А волосы они иль бреют, иль стригут,
Свободных локонов, как мы, никто не носит тут. 
Лишь если на кого гнев царский навлечен,
Тот не стрижет своих волос, покуда не прощен. 
Косятся на него, и понимает всяк:
Нестриженая голова – опалы царской знак, 
Кто хочет отвратить немилость или казнь, 
Остережется лохмачу выказывать приязнь. 
Одежды их мрачны, нехороши на вид,
Большая шапка, что торчком на голове стоит, 
Зовется Колпаком, а брыжей вовсе нет,
На знатных только воротник случается надет,
Расшитый жемчугом, – Рубаска говорят. 
Рубахи русские длинны, едва ли не до пят, 
Поверх рубах – кафтан, пошит на здешний вкус, 
Зовется Однорядка он, а вместо бриджей русс
Имеет грубые Портки, замена не красна:
Они без гульфика совсем и сделаны из льна.
У руссов на ногах напялены чулки,
Железом острым на носках подбиты сапоги,
А сверху всех одежд есть Шуба для тепла – 
Она пошита из мехов и очень тяжела.
Застежки на груди – из шелковых шнурков 
Или серебряных крючков (смотря доход каков). 
А люди победней – те носят вместо Шуб
Так называемый Армяк, наряд довольно груб, 
Длиною до сапог. Вот так руссин одет.
Богатый ездит тут верхом, слуга бежит вослед. 
Отличье Казака – шлем войлочный, простой, 
Не блещет сбруя у коня особой красотой. 
Поводья без украс, уздечка без удил,
Широкое седло – чтобы конь, вспотев, не замочил 
Коленей ездока; чепрак у них длинней
И шире наших, стремена подтянуты сильней.
И это для того, что если в поле вдруг
Погонится за руссом враг, – он схватится за лук 
И, вывернувшись вбок, так выстрелит с седла,
Что прямо на скаку сразит врага его стрела. 
Лук русский невелик и тем с турецким схож, 
Но худо, если на прицел к нему ты попадешь. 
Из дерева сложен, из жил и из коры,
Презлые стрелы мечет он, нещадны и остры. 
Подковы в сей стране обычно не в ходу,
Ну разве что когда придет нужда скакать по льду
Через замерзший ток – да, зимний путь непрост. 
Здесь лошади проходят в день по восемьдесят верст – 
Без всяких шпор, заметь! А если норовист
Иной скакун или ленив, руссин подымет хлыст
И образумит так, что сразу кончен спор:
Вот почему на сапогах они не носят шпор. 
Тут шахматы в чести, почти любой простак 
Вам мигом даст и шах и мат – он навострился так. 
И в кости поиграть руссин всегда непрочь,
И знатный муж, и нищеброд до них равно охоч.
Их кости меньше тех, к которым ты привык,
Их не трясут, а мечут так, и сразу слышен крик,
И спор, и брань – хотя; по мненью моему,
Где нужны сметка и расчет, горячность ни к чему. 
Русс может проиграть кафтан, седло, коня – 
Все на кон ставит он легко, именья не ценя. 
Хотел бы я, мой друг, чтоб ты тут побывал
И за игрою скучный день со мною скоротал. 
Но нет, в отчизне жить, поверь, куда милей, 
Чем обитать в чужой стране средь грубых дикарей.
И сам я не пойму, зачем сменили мы
Свой дом на сей Полярный край, обитель льдов и тьмы, 
Дикарскую страну, где власть Закона спит
И только самовластный Царь прощает и казнит
По прихоти своей, и часто без вины.
А впрочем, мы монаршьих дел касаться не должны. 
Домысли сам, мой друг, как жить в таких краях,
Где беззаконие – закон и всеми правит страх,
Где даже богачи не знают, что их ждет – 
Казнь или милость – и кому наследство перейдет. 
Таков обычай тут: именье и земля
Идут не старшему в роду, а в руки короля.
не верится тебе? – В сомненье как не впасть!
Но это так – исхода нет, на все монаршья власть.
Ты помнишь о судьбе Тарквиния-царя,
Что правил Римом? Мне о нем подумалось не зря. 
Страна, где произвол – единственный закон, 
Обречена большим бедам, и царь в ней обречен. 
Нелепая земля! Не рассказать, мой друг,
Как много странного всего и дикого вокруг.
Как холод лют, и груб народ, и государь суров, 
Какое множество везде монахов и попов!
Хитры, как турки, люди тут, обычаи чудны, 
Распутны жены, а дома молитв осквернены 
Кумирами в таком числе, что впору вон бежать. 
Всего, что я перевидал, пером не описать.
Я мог бы с руссами сравнить ирландцев-дикарей,
Да трудно выбрать, кто из них свирепей и грубей. 
Коль хочешь выслушать совет, то мой совет таков: 
Держись подальше, дорогой, от варварских краев, 
На борт шатучий не ступай, стремясь увидеть свет: 
Там нет ни света, ни добра, где благодати нет.
Не заслужить прощенья им и не уйти от зла,
Кто грешничает, не страшась Господнего жезла. 
Господь наш многотерпелив и добр, но грянет срок 
И гнев его падет на тех, кто возлюбил порок. 
Прощай, мой друг! Коль хочешь ты о руссах знать не ложь, 
В том Сигизмундов загляни, там правду ты найдешь.
С посольством Папским он ходил к Московскому царю
И честно описал все то, о чем я говорю.
Чтоб дольше не томить перо, пошлю тебе к нему
И вновь скажу: прощай, мой друг, и в мыслях обниму.

Subscribe

  • Витю Куллэ

    поздравляем с днем рождения!!!

  • Новое

    ... все кочевряжистей бег сворачивающейся крови, все откровенней не камнепадом любуюсь я, а закатом надо бы озаботиться завещанием…

  • Стихотворение

    . Хоть пробуй время на излом, хоть завяжи морским узлом, хоть разорвать его попробуй – ему, сам знаешь, все равно. И…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 13 comments

  • Витю Куллэ

    поздравляем с днем рождения!!!

  • Новое

    ... все кочевряжистей бег сворачивающейся крови, все откровенней не камнепадом любуюсь я, а закатом надо бы озаботиться завещанием…

  • Стихотворение

    . Хоть пробуй время на излом, хоть завяжи морским узлом, хоть разорвать его попробуй – ему, сам знаешь, все равно. И…