Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

blank

(no subject)

.
henri_rousseau_traumgarten





где ни ковбоев ни лассо
но бирюзовы неба своды
существовал анри руссо
печальный пасынок природы
он не сбивал соперник с ног
мечтая парковой скамейке
быв непосредственный сынок
жестянщика и белошвейки

как белый тигр он бодро жил
мещанской радостью несложной
сержантом в армии служил
дружил с парижскою таможней
эх бриолином по усам
не узревая в тихом мраке
над чем корпеют мопассан
гоген и прочие бальзаки

но жизнь сплетенье ног и рук
и ныне и во время оно
се, шестигранный пушкин вдруг
явился юному планктону
и громыхнул ему восстань
умойся почеши власы и
живописуй про инь и янь
воспой страдания россии

с тех пор таможенник простой
забыв нехилые откаты
и тесных офисов отстой
художник стал продолговатый
его читают и в нью-йорк
и в петрограде обреченном
и дарит он ночной восторг
сердцам искусством облученным
Aisha

Пользователям Интернета и прочего с любовью

Произносящий «аз» обязан сказать и «буки».
Был я юзер ЖЖ, завел аккаунт в фейсбуке.
еще и чайку не попил, не закурил сигарету –
а уже открываю комп, как в молодости газету,
и как из анекдота хохол при мысли о сале,
дергаюсь, восхищаюсь – что же там написали,

в Вашингтоне – с утра, а в Сибири уже – ближе к ночи,
многочисленные френды, близкие и не очень?
Отклоним просьбу о дружбе от юной бурятской гейши,
Почитаем новости: самозванный сейм казаков-старейшин
присвоил нынешнему правителю чин почетного генерала.
Белоленточник Н. – агент ФСБ/ЦРУ. У поэта Л. есть талант, но мало.

Во Флоренции страшно красиво. Писатель Булгаков – наше
Евангелие. Бога нет. Есть рецепт обалденной гречневой каши,
фотографии сладких котят, ну просто очень смешные
демотиваторы, рассужденья о горькой судьбе России,
брошка есть – золотой совок с горсткой аквамаринов,
изумрудов, рубинов, брульянтов.  Здорово. Отодвинув

лэптоп, закуриваю, наконец. Хорошо, что Господь мне лишние годы
подарил, чтобы дожил я до этой дивной свободы,
да и ты, мой интернет-современник, ликуешь, ее отведав.
Сколь ты счастливей своих простодушных, непросвещенных дедов,
что не слыхали о евроремонте, не говоря уж о рукколе. С черным стоном
звезды плывут над нами, вернее, мы под ними, но что нам

до этих дальних костров, сияющих островов в безвоздушном море?
Говорит один человек: бытие - счастье, а другой отвечает: горе.
Рифма проста до безвкусицы, но не проще и не сложнее,
чем дыхание. Зря я разглядывал эти звезды. Ни жить не смею,
ни умирать не обучен, а ведь придется (ну и
Бог с ним) вступать, как в ледяную воду, в неведомую иную.        
blank

Новые стихи

.







Где князю волконскому снились дубы

и слышалось грубое «пли!»,
растут на лугу молодые грибы,
прохладные губы земли.

От взгляда пытливого погребена,
грибница под ними поет.
В погибельной тьме проживает она,
но свет, словно Яхве, дает.

Ах, пятое царство! Не белка, не рожь.
Чеша вдохновенную плешь,
мыслительных нитей грибницы не трожь,
ножом перочинным не режь.

Кто любит свободу? Кто дует в трубу?
Кто теплому дождику рад?
Утихну во гробе – и  стану грибу
любимый двоюродный брат.

Да, был я нахлебник, и был однолюб,
с корзинкой гулял по лесам,
а волк или князь, боровик или дуб –
пускай разбирается сам

грибной судия. От лесной полосы
тропинка сквозь поле ведет.
А там и часы у него, и весы,
и гири, и ночь напролет.
uzb

Дела давно минувших дней




Мы жили тогда с женой Лаурой в однокомнатной квартирке на Звездном бульваре. Квартирка была казенная, от издательства "Прогресс", год стоял - 1981 или около того. Блестящий филолог, Лаура была звездой тогдашней поэтической тусовки, и концентрация поэтов на этих 16 квадратных метрах нередко превышала все допустимые пределы. Однако в силу заграничного происхождения хозяйки у нас паслись не только подпольные литераторы, но и искавшие сочувствия отказники, то бишь, предатели Родины, которым не давали разрешения на выезд, включая лиц еврейской национальности. Считалось почему-то, что доблестные чекисты в этот дом никогда не придут, опасаясь международного скандала. В какую-то пятницу Лаура поехала с Таней Полетаевой в Ленинград на выходные, а в 6 утра в субботу ко мне постучались четыре крайне серьезных мужика и сунули в морду ордер на обыск. Ну, об этом расскажу как-нибудь в другой раз. Во всяком случае, они ушли часов через восемь с объемистым мешком бумаг и антисоветской литературы. В частности, ужасный гнев чекистов вызвали стихи, посвященные нашему коту Матвею Чернышевскому и приклеенные скотчем на внутреннюю сторону двери в сортир для развлечения гостей. Один из них сорвал эти четыре листочка и долго читал без всяких признаков улыбки (что мне, признаться, было слегка даже и обидно). Поскольку собственных сочинений я не помню, то полагал эти тексты безвозвратно погибшими. Я ошибался! Оказалось, что чекисты побрезговали стихами про кота, бросили их в неизъятые бумаги, и не так давно я обнаружил их в своем архиве. Поглядите! (Желтые пятна - следы того самого скотча).Collapse )
venice

Бахыт в Картахене

1. Рассказ Даниила Хармса

Жил-был столяр. Звали его Кушаков.
Однажды вышел он из дому и пошел в лавочку, купить столярного клея.
Была оттепель, и на улице было очень скользко.
Столяр прошел несколько шагов, поскользнулся, упал и расшиб себе лоб.
— Эх! — сказал столяр, встал, пошел в аптеку, купил пластырь и заклеил себе лоб. Но когда он вышел на улицу и сделал несколько шагов, он опять поскользнулся, упал и расшиб себе нос.
— Фу! — сказал столяр, пошел в аптеку, купил пластырь и заклеил пластырем себе нос.
Потом он опять вышел на улицу, опять поскользнулся, упал и расшиб себе щеку.
Пришлось опять пойти в аптеку и заклеить пластырем щеку.
— Вот что, — сказал столяру аптекарь. — Вы так часто падаете и расшибаетесь, что я советую вам купить пластырей несколько штук.
— Нет, — сказал столяр, — больше не упаду!
Но когда он вышел на улицу, то опять поскользнулся, упал и расшиб себе подбородок.
— Паршивая гололедица! — закричал столяр и опять побежал в аптеку.
— Ну вот видите, — сказал аптекарь, — Вот вы опять упали.
— Нет! — закричал столяр. — Ничего слышать не хочу! Давайте скорее пластырь!
Аптекарь дал пластырь; столяр заклеил себе подбородок и побежал домой.
А дома его не узнали и не пустили в квартиру.
— Я столяр Кушаков! — закричал столяр.
— Рассказывай! — отвечали из квартиры и заперли дверь на крюк и на цепочку.
Столяр Кушаков постоял на лестнице, плюнул и пошел на улицу.

2.
Однажды Бахыту предложили поехать на 5 дней в курортный город Картахена, на колумбийское побережье Карибского моря. «Вы, - говорят, - поэт, и должны черпать вдохновение в мирном шорохе прибоя, а также в культурных сокровищах Картахены, городе, воспетом в известном романе «Одиссея капитана Блада». А заодно попереводите синхронно для конференции по борьбе с международными перевозками мусора.»
Бахыт обрадовался. Заказал гостиницу, купил дюжину гавайских рубашек и шортов, позвонил поэту Цветкову, временно прикованному к постели в силу разбитой коленной чашечки, и великодушно обещал привезти ему бутылку колумбийского рома.
Всю ночь летел Бахыт в разнообразных реактивных самолетах. Ему снилось синее море, белый пароход и ласковое тропическое солнце. А мусор, с перевозкой которого следовало бороться, не снился вовсе.
Прибыв в воскресенье, Бахыт первым делом погрузил свое утомленное тело в нежные воды Карибского моря. Видимо, борцы еще не распространили свою деятельность на этот ареал планеты, потому что мусора в нежных водах плавало довольно значительное количество. Не беда, размышлял Бахыт, дело наживное. Целый день он гулял по историческим закоулкам Картахены, любуясь памятником Сервантесу, памятником Пегасу, пиратской бригантиной, выставленной на всеобщее обозрение у ворот старой крепости. Пару раз что-то кольнуло в шее – должно быть, застудил в самолете. Что ж, не все пока совершенно в этом мире!
Лег спать рано, чтобы со свежими силами отправиться поутру на службу. Через час, однако, проснулся, чтобы обнаружить: шея полностью прекратила выполнять свои шейные обязанности. То есть, голову она кое-как еще держала, но при попытках изменить местоположение означенной головы, как-то: наклонить, повернуть или романтически закинуть, чтобы полюбоваться полетом баклана или лоха в тропическом небе, начинала болеть примерно как вырываемый зуб. В открытое окно гостиничного номера бил ветер, обрывая занавески, и лились струи дождя. После закрытия окна обнаружилась щель между рамами, в которую (а) лились струи дождя, и (б) бил ветер, уже не обрывая занавесок, но вызывая в памяти известные стихи А.С. Пушкина «мчатся бесы рой за роем в беспредельной вышине, визгом жалобным и воем надрывая сердце мне…». (Вот мощь гения – ведь Пушкин никогда не бывал в Картахене!).
Методом проб и ошибок выяснилось, что боль становится терпимой только если неподвижно сидеть на стуле и глядеть в стену, наслаждаясь заоконной бурей. Если же лечь в койку, то при любом положении шеи она довольно быстро заставляла ее обладателя (поэта Бахыта) вскакивать, садиться на стул и глядеть в стену, не столько наслаждаясь бурей, сколько проклиная час, когда упомянутый поэт Бахыт появился на свет. Все мы читали пессимистические излияния Экклезиаста; замечу, что больная шея там ни разу не упоминается, в противном случае они отличались бы, вероятно, еще большей мрачностью.
Времени было час ночи. Страдать до утра на стуле представлялось неразумным. Кроме того, синхронный перевод после бессонной ночи сравним с вождением автомобиля после трех таблеток снотворного. Бахыт спустился на первый этаж гостиницы, занял у швейцара зонтик и побрел под тропическим дождем искать дежурный магазин. Спустя какой-то час, он уже вернулся, радостно сжимая бутылку местного напитка Aguardiente для внутреннего и внешнего применения, а также пачку болеутоляющего.
Добравшись до своего номера, он обнаружил, что в ходе прогулки потерял стекло от очков и пропуск на работу.
Спустился на первый этаж, поискал, не нашел.
Поднялся на восьмой этаж и обнаружил, что электронный ключ от номера не работает.
Спустился, получил новый ключ, поднялся, в номер не попал, спустился и так несколько раз.
Шея болела невыносимо.
Попав, наконец, домой, поэт Бахыт зарычал от отчаяния и гнева, налил полный стакан слабенького колумбийского самогона с отдушкой из какой-то мерзкой тропической травы, и немедленно выпил. Остаток самогона ушел на компресс.
После четырех таблеток боль в шее перешла из режима «тропическая буря» в режим «океанский прибой».
И, наконец, в 5 утра поэту Бахыту удалось заснуть аж до 6 утра. Еще стакан, еще компресс, еще четыре таблетки подарили ему еще час сна, с 8 до 9.
Без пропуска, используя очки в качестве монокля, тот, кто еще недавно был любимцем разнообразных муз, вышел из гостиницы с целью поймать таксомотор.
Вдоль гостиницы, как в старой советской песне, издалека и долго текла река Волга.
«Наводнение», сказал швейцар на колумбийском языке. «Пешком, может, и доберетсесь, если в шортах, а транспорта никакого нет.»
Столяр Кушаков постоял на лестнице, плюнул и пошел на улицу.
А что же делать поэту Бахыту?
venice

К юбилею: Ремонт Приборов: стихи 1991 года.






ОДА НА ПАДЕНИЕ БОЛЬШЕВИСТСКОГО РЕЖИМА, ВОСХВАЛЯЮЩАЯ
ПРЕЗИДЕНТА РОССИИ г-на Б.Н. ЕЛЬЦИНА и СОСТАВЛЯЮЩАЯ
ПОДРАЖАНИЕ ИЗВЕСТНОЙ ОДЕ Александра СОПРОВСКОГО "На взятие
Сент-Джорджеса"







           И се! марксизма пал оплот!                         


                 А. Сопровский


Восславим доблесть и свободу!
Я кровью сердца говорю,
когда в слезах слагаю оду
уральскому богатырю!


С него страна не сводит взоров,
И мир им очарован весь!
Ужель из гроба встал Суворов?
Или Кутузов снова здесь?


Нет, не стяжатель старой славы!
иных времен передовик
для процветания державы
бесстрашно встал на броневик.


Не испугавшись негодяев,
за ним восстала вся страна,
коварный посрамлен Янаев,
и Русь святая спасена.


И се, Тавриды скорбный пленник
вновь у кормила корабля,
и схвачен за руку изменник
в палатах древнего Кремля.


Ликуй же, росс! Твоя отчизна
освободилась от оков,
кошмарный призрак коммунизма
нас устрашил - и был таков.


Кто от народа глаз не прячет?
Кто непреклонный демократ?
Кого страшится аппаратчик
и большевистский казнокрад?


Трехцветное вздымая знамя,
ты гордо, честно правишь нами,
вовек героем русским будь,
гроза врагу, утеха другу,


Борис! булатную кольчугу
надев на пламенную грудь.








venice

Стихотворение

В край забвенья, в сень могилы,
Как слоны на водопой,
Ангелы и крокодилы
Общей движутся толпой…

Вадим Шефнер


Плывут в естественном движенье орел, комар и гамадрил,
за что же их к уничтоженью недобрый бог приговорил?
Любая тварь бессмертья чает, однако дольняя краса
прейдет, и редко отвечают живым слепые небеса.

Люблю покушать суп с пуляркой, люблю журнальчик полистать,
люблю над книжкой популярной в уборной время коротать.
Но в силу ясного изъяна в миропорядке даже я
когда-нибудь, как обезьяна, в беззвездных безднах бытия

исчезну, как последний фраер. Напрасно, ангел, ты меня
стараешься утешить раем, где цитра, ласково звеня,
сопровождает славословье Творцу. Зачем ему оно?
Зачем мы маемся любовью, зачем подвальное вино

окрепло, вишня распустилась и отцвела, и белый прах
летит, как пух - скажи на милость, что он забыл в иных мирах?
venice

Вот такие стихи







Где моря пасмурного клёцки

Грызут скелеты юных дев

Гуляет Коля Заболоцкий

Очки чугунные надев

 

Гуляет, недоволен книжными

Премудростями, трет висок

Пальцами, а конечностями нижними

Осторожно пробует набрякший песок

 

В глубине песка обитают рачки и морские блохи

У него дела неплохи

А в море курортном рыбьи ахи да осьминожьи вздохи

Предчувствие – вы почти угадали – ухи


Недоучившийся доктор Коля, источник ума, мирового горя,

И восторга, видит живую самку в синем купальнике. Вот она,

Потряхивая молочными железами, залезает в густое море,

Ловит губами медузу, смеется, похотлива и холодна.

 

Медуза щупальцами машет,

Не жнет, не сеет, и не пашет.

И самка тоже хороша –

Смешна, как грешная душа.

 

А что же Коля? Он в театре,

Как все товарищи твои,

Где сходит гибель к Клеопатре

В порядке яда и змеи.

 

Была – царица, стала – просо.

Великий Коля смотрит косо.

Суха чернильница его.

А небо синее над нами

Гремит ночными орденами,

Не обещая ничего.

venice

Стихи Сергея Гандлевского (1976) и вариант под редакцией Бахыта (см. под катом)


 

* * *

Мы знаем приближение грозы,
Бильярдного раскатистого треска –
Позвякивают ведра и тазы,
Кликушествует злая занавеска.
В такую ночь в гостинице меня
Оставил сон и вынудил к беседе
С самим собой. Педалями звеня,
Горбун проехал на велосипеде
В окне моем. Я не зажег огня.
Блажен, кто спит. Я встал к окну спиной.
Блажен, кто спит в разгневанном июле.
Я в сумерки вгляделся – предо мной
Сиделкою душа спала на стуле.
Давно ль, скажи, ты девочкой была?
Давно ль провинциалкой босоногой
Ступни впервые резала осокой,
И плакала, и пела? Но сдала
И, сидя, спишь в гостинице убогой.
Морщинки. Рта порочные углы.
Тяжелый сон. Виски в капели пота.
И страшно стало мне в коробке мглы –
Ужели это все моя работа!
С тех пор боюсь: раскаты вдалеке
Поднимут за полночь настойчиво и сухо –
На стуле спит усталая старуха
С назойливою мухой на щеке.
Я закричу, умру – горбун в окне,
Испуганная занавесь ворвется.
Душа вздрогнёт, медлительно очнется,
Забудет все, отдаст усталость мне
И девочкой к кому-нибудь вернется.
 

Collapse )
 
venice

(no subject)








В те времена труд был дёшев, а вещи дороги. Ну и что с того?

В те времена подростки вместо любовных утех

приходили миловаться в отделы свободного доступа

пахнущих бедной пылью районных библиотек.

Целовались. Переписывали Асадова. Недолюбливали Корчагина.

Говорили, робея, что даже в Рождественском что-то есть.

Можно что угодно, твердили, написать на бумаге, но

главное все-таки – совесть, талант и честь.

 

Выходя на Кропоткинскую, ежились, улыбались, обедали

пончиками с сахарной пудрой по 80 копеек кило.

Листья сентябрьские падали, бронзовые медали старости, и не ведали

ни прошедшего, ни грядущего. Нам повезло, повезло,

повторяли советские девочки-мальчики с умными лицами,

с подачи коммунальных реабилитированных вдов. На церквях,

разумеется, никаких крестов, но ведь могли же родиться мы

в гитлеровской Германии или при культе личности?  Ах,

 

видишь, как хочется царскосельской прозы – словно врагу народа

высшей меры, словно Набокову – рифм, словно ублюдку – титула. Пуск -

самая стрёмная кнопка. Стали зимы бесснежны, захирели библиотеки, мода –

это то, из чего я вышел, поскольку поседел и обрюзг.

Труд стал дорог, а вещи дешевы. В вакууме пресловутом плавая,

плачут звезды, но умеет Господь разрядиться чеканной, сухой строкой.

Пой, загулявший прохожий. Я лох,  я любую музыку схаваю.

Зимы бесснежны, но и бессмертны, я сам такой.